История
Достопримечательности
Окрестности
Церкви округи
Фотогалерея
Сегодняшний день
Библиотека
Полезная информация
Форум
Гостевая книга
Карта сайта

Поиск по сайту

 

Памятные даты:

 

Праздники

Памятные даты

 

Прогноз погоды:


Ферапонтово >>>


Яндекс.Погода


Наши сайты:

http://www.ferapontov-monastyr.ru/
http://www.ferapontovo.info/
http://www.ferapontovo.org/
http://www.ferapontovo-foto.ru/
http://www.ferapontov.ru/
http://www.tsipino.ru/
http://www.patriarch-nikon.ru/
На главную Карта сайта Написать письмо

На главную Библиотека Литературная страничка. ФЕРАПОНТОВО Ферапонтовские посиделки. Е. Стрельникова, 2000 г. Милые бабули наши

МИЛЫЕ БАБУЛИ НАШИ


Милые бабули наши



На вологодской земле сохранился особый говор, который в столицах воспринимается как досадный признак периферийности, от него новоиспеченные горожане стараются поскорее избавиться, потому что у коренных городских жителей он вызывает брезгливость, связывается с представлением о мешках, засаленных пиджаках и терпком запахе дегтя на сапогах. Я сама по молодости была грешна этим чванством, теперь же моему слуху вологодский говор приятен и люб, как и запах дегтя. А то, что казалось когда-то смешным, чуть ли не возмутительным, стало в деревне естественным и дорогим.

Неожиданные вологодские ударения, словечки и обороты имеют более глубокую связь с исконно русскими корнями, чем современный литературный язык. Сходные особенности встречаются в церковно славянских текстах. Жаль, что интонации того времени не передались, но, думаю, и в этом вологжане ближе, скажем, москвичей, к своим языковым истокам.

Здесь говорят нараспев, с волнообразными возвышениями голоса в середине слова, с вопросительным утверждением, очень зычно и напевно. Когда сам разговариваешь с деревенскими, то не так заметно, а если слышишь их разговор между собой, держи ухо востро. Вопросов не задавай, а сиди смирно и лови каждое слово. Какая музыка слышится в речах наших бабушек! Они такие образы иногда подыскивают, невозможно даже запомнить, не всегда и понятно, о чем речь.

Бывало, отдельные слова разберешь, а связать их не можешь. Как же так, думала я, разве я не русский человек, почему же столько непонятного в родной, казалось бы, речи? Останавливала говоривших, переспрашивала, просила объяснять, а потом незаметно и у самой появились те же интонации. Теперь, когда приезжаю в Ленинград, уже мои друзья усмехаются, слыша, как я разговариваю. Ну, конечно, мы все равно говорим не так, как в деревнях, ближе все-таки к городскому вологодскому говору, зато научились слушать бабушек, получив “ключик” к их словесным шкатулкам.

Среди всех жителей Ферапонтовской волости по богатству языка выделяется Галина Дмитриевна Забелина из деревни Емишово. Она многие старинные песни помнит, обычаи, частушек ворохи сыплет и шутки с прибаутками. Но дороже всего ее собственный бисер, тот, что рождается прямо у тебя на глазах и щедро рассыпается в беседе. Беда, что записывать не успеваешь. Встретишься с тетей Галей, заговоришься, вдруг услышишь драгоценную фразу, а пока бежишь к листку бумаги, забудешь какую-нибудь деталь и никак не вспомнить, как ни силишься, а без нее — все пустое. Как родничок: если не поймаешь струйку ладошками, она и ушла в песок между пальцами.

Как-то мы говорили с писателем М. Ф. Антоновым, давним почитателем Ферапонтова, об особенностях сохранившейся в деревнях речи, и Михаил Федорович сказал, что на ферапонтовской земле слышал только двух настоящих знатоков русского языка. Назвал Галину Дмитриевну Забелину и еще бабушку Машу Березину, бывшую послушницу монастыря, которой уже давно нет в живых. Я с радостью согласилась, ведь я тоже обратила внимание на исключительность речи ныне здравствующей Галины Дмитриевны, но Михаил Федорович возразил:

— Нет, это уже не то. Речь Галины Дмитриевны надо было раньше слушать. Она теперь заметно испорчена, потому что уже десять лет Галина Дмитриевна слушает радио.

Да уж, радио с телевизором принесли много инородного в деревню. В избах появились обои, делающие красивейшие атласные бревна срубов неровными заклеенными стенами, посуда магазинная и мебель неизбяная потеснили удобную крестьянскую утварь. Мечты, которым положила начало так называемая “смычка города и деревни”, стали уродливо претворяться в крестьянском обиходе и предстали в полном объеме в наши дни. За всем же этим видится разбитое корыто и сидящая рядом плачущая старуха.

Встретили мы как-то в экспедиции старенькую бабушку в пустой деревушке, спрашиваем ее:

— Где остальные жители?

— Все примерли,— отвечает она, спокойно сокрушаясь о былом разумном устроении жизни. В этом словечке все уместилось: и неизбежность общей беды, и тишина, и укор нам, молодым и здоровым, ничего не понимающим в крестьянской трагедии, когда земля осталась без землепашца. И какая ей разница теперь, почему это произошло, важно, что это так, а не иначе.

Да что там дальние веси? В полутора километрах от Ферапонтова есть деревня Дьяконовская, бывшее владение Цыпинского причта. Сейчас в ней только два дома осталось. В один — хозяин наведывается изредка, а в другом живет бабушка Лиза. Была деревня большой и многолюдной, теперь же в ней и электричества нет лет тридцать. Как объявили деревню неперспективной, провода и обрезали. Баба же Лиза не захотела покидать родное место, на нее рукой махнули: или сама убежит, или помрет. А баба Лиза живет по-прежнему в своем домике и никуда не собирается деваться: ни умирать, ни уезжать. Корову держит. Красивая такая пегая буренка у нее. Подходит к путнику, улыбается, никто ее ниоткуда не прогоняет, огородов кругом нет, кроме бабы-Лизиного, она и гуляет по округе безбоязно.

Набрела однажды я на эту деревню, когда из болотца выбиралась. Иду, в руках букет полевых цветов несу. Подходит ко мне буренка и откусывает ближние цветочки. Я прячу букет за спину, она смотрит на меня весело, а потом высовывает длиннющий, как шланг язык, огибает им меня, не трогаясь с места и не переставая улыбаться, ухватывает весь букет, как хоботом и спокойненько все жует. Смешная коровка, я таких веселых красавиц не видела больше. Теленок рядом гладкий и круглый, как дойная корова, ведь все молоко баба Лиза ему выливает. Ей некого более кормить, молоковоз из-за нее одной не приворачивает с дороги.

— Зачем ты корову держишь? — спросили ее в сельсовете. — Одного сенокосу сколько!

— А как же можно без коровушки? — удивилась бабушка Лиза. Ей, может быть, эта буренка и умирать не дает, заботит.

Галина Дмитриевна Забелина тоже не уезжала из своей деревни до последнего, а в одну из последний зим засобиралась. Не одиночества испугалась — это чувство ей неведомо. Напугало всех бабушек округи известие, что в соседней деревне Матрена умерла зимой, а спохватились не вскоре.

— Не смею оставаться одна в деревне, — решила Галина Дмитриевна, — как умру, никто и не узнает, некому похоронить будет, крысы съедят. — И стала просить у директора совхоза комнату в Ферапонтове.

Ранней весной, как начинают сугробы приседать, подтаивая, уж обратно домой в Емишово собирается. Никто не удержит ее в слободе. Сажает кошку Ромашку в мешок, берет две палки в руки и острожно бредет с рюкзачком за спиной в деревню. Батожки эти называет своими ногами.

— На четырех-то ногах я ходко добегу, — говорит она, прощаясь. В стылом доме затапливает печь, моет все, отскребает, проверяет, не разорили ли крысы запасы картошки, обтирает иконку, вешает чистенькие ситцевые занавески, налажает кросна — половики ткать в свободные минутки — и первой начинает жизнь в деревне. К началу лета уже вся деревня наполняется многоголосьем ребятишек. В каждом доме собираются гости, мест не хватает даже на сеновалах, и трудно представить, что к осени все опять опустеет и осиротеет. Последней уходит из деревни Галина Дмитриевна с оставшимися узлами и старушкой Ромашкой.

— Что ты, матушка, плачешь? В слободу идем, — успокаивает она кошку в шевелящемся мешке.

Когда я впервые увидела тетю Галю, она поразила меня своим красивым благообразием, какой-то радостной удивленностью. Такой добротой светятся ее глаза, что кажется — и сердиться она не умеет. А если все же что-то выведет ее из равновесия, то говорит она так же тихо, только с еще большим удивлением: пошто так делать-то?

Аккуратно повязан на ней выгоревший платочек, заплаточки на рукавах наложены совсем незаметно, подшитые к дочкиным юбкам подолы сидят ладно. Со всеми тетя Галя приветливо здоровается, даже с незнакомыми, каждому улыбнется, неназойливо спросит о чем-нибудь прохожего и так же на ходу скажет доброе словцо. Когда она входит в дом, становится светлее и на душу веет покоем. К Галине Дмитриевне можно прийти, чтобы отпустили невзгоды, помолчать под ее тихое воркование о делах житейских. Порой возьмет она своими всегда теплыми руками твою руку и скажет, отогревая:

— Не тужи, Романовна, не тужить родилися.

И отпускает тоска. Галине Дмитриевне радостно помогать, сделаешь сущий пустяк, он тебе ничего не стоит, а у нее в глазах благодарные слезы. Всем она рада, всех любит, но от дел для праздных разговоров не отрывается. Хочешь общения, иди с ней на огород, поли и поливай вместе с хозяйкой, тогда увидишь ее по-настоящему и услышишь ее рассказы, живые и смешные. Когда уходишь, в дверях тетя Галя все норовит подпихнуть тебе в карман конфетки или кусочек масла, который незадолго до того ей самой кто-нибудь привез. На прощание она выходит из дома, провожает до околицы, крестит и улыбается.

— Ну, иди с Богом, — а сама еще долго стоит, глядя вслед.

О своей жизни Галина Дмитриевна говорит редко, но однажды вырвалось к слову.

— Слава Богу, двух мужей похоронила, — сказала она, крестясь, теперь живу одна, сама себе хозяйка, никто надо мной не командует, не томит. Первого мужа на войне убило, со вторым тоже не нажилась, умер рано. Осталась я со свекровушкой да тромя робятишками. И в колхозе — бригадиром, и дома все на мне. Сколь потом ни сваталось, не пошла. Мне того не надо.

— А в те годы венчались? — спрашиваю.

— Первый раз я замуж самоходкой выходила.

— Как это — самоходкой?

— По бедности. Коль венчаться, так надо приданое. А где его взять? Тогда много самоходкой выходило. Да и церкви нарушили, не венчали боле. — Тут тетя Галя заулыбалась и запела частушку.


Запирай, мама, ворота,

Я сегодня не приду,

За которого ругала,

Самоходочкой уйду.


Странное какое слово “самоходка”. Похоже, не старинное. Расспрашиваю других бабушек, из их объяснений с трудом понимаю, что хоть и раньше такое встречалось, но чаще всего стало случаться в деревнях в довоенные годы, как раз в пору коллективизации. Зазорным для невесты этот поступок не считался. Молодые сговаривались, невеста уходила к жениху и жила в его доме, а он задним числом шел к родителям улаживать сговор. Свадьбы не играли, приданого не давали.

— Ты, Галина, вспомни, какие свадьбы-то играли в прежнее время! Сколько песен пели! — Вспоминает Марина Владимировна из соседней с Емишово деревни Милюшино, откуда они с дядей Кузей тоже переехали на центральную усадьбу. Зимой подруги собираются в чьем-нибудь доме, как в молодости на беседы. Точно русское землячество за границей. Собираются и вспоминают прежнее житье-бытье — “досюдошное”. Как пахали на себе, как колоски на полях тайком подбирали, как косили по ночам, чтоб никто не схватил за руку за колхозный покос, как девчонками лес валили: по четыре кубометра в день на каждую, и все двуручной пилой, по пояс в снегу. Кто не пиливал дров, представить не может, сколько это — четыре “кубика”.

— А все же веселее было, чем ноне, — говорят бабушки. — Свадеб много играли. Красивые песни пели.

— Тетя Галя, — спросила я как-то, — когда на свадьбе песни пели, за столом что ли, как соберутся на пирование?

— За столом уж не много пели, больше, когда невеста за рукой сидела. Да еще перед самым венчанием причётов много. Утром, как к венцу ехать, девушка прощалась с родными, причитывала и матушке, и батюшке, и сестрице, и братевке. — Галина Дмитриевна грустно и протяжно запела, накидывая скатерть на стол, как когда-то накидывала невеста, причитывая брату:


Ты сходи-тко, да милый братевко,

На конюшню да небывалую,

Ты возьми-тко, сокол-братевко,

Ты уздечку да небиралую,

Ты возьми-тко, да сокол-братевко,

Коня-то да неезжалого,

Ты свези-тко, да сокол-братевко,

Ты меня-то да молодешеньку

Ко звону-то да колокольному,

Ко венцу-то да ко злачёному.


— Вот так споет она, возьмет скатерть со стола и бросит в девок. На которую попадет, та и замуж выйдет, — заулыбалась тетя Галя, сбрасывая грустинки с лица.

— А ваш муж кем работал? — спрашиваю.

— Мышей пас.

— Как это? — пытаюсь догадаться.

— Сторожем был, на зернохранилище. Что, не мавтаешь?

— ?

— Ну, когда кумбало не варит, — хитро посматривает на меня тетя Гяля. — Вот и кумбало, раз не понимаешь, — заключает она. — У меня тоже в городе головушка как кумбало делается.

В городах Галина Дмитриевна не любит бывать, все бабули тяготятся городом. Пока молодые, еще устремляются туда за сытостью и “культурой”, старики там не приживаются, домой “вертаются”. Поводятся бабушки с внучатами и уезжают — жить “на спокое”. И хоть тянутся они в родные места, деревни постепенно пустеют и заколачиваются. Вернувшись из городов, бабушки потом целый год рассказывают друг другу обо всем, что пережили, какие в магазинах очереди, и сколь народу кругом, и что пьют, и чего едят, и как дома своего не найти, коли выйдешь без провожатого: “Дом-то нашла, избы не могла найти”. Жизнь городская обрастает чудесами, все становится важным, значительным.

— Ну, насилу вернулась, — рассказывала Галина Дмитриевна после своего путешествия в Ленинград. — Народу — страсть, что муравьи. А метро! Повела племянка в дверь, дверь большая стеклянная, вошли — все светло. И все вниз куда-то едут, это лестница бежит прямо в подземелье, а я боюсь ступить. Племянка уехала, а я стою. Как ступить, когда она одни ноги тащит? Подошел военный, взял за руки: пойдем, говорит, бабушка, подхватил под руки и потащил. Едем вниз, смотреть страшно. Как, думаю, внизу-то сойду, еду и плачу. Племянка внизу встречает, я так и пала на нее. Как же, милушка, не плакать, страху-то натерпелась! Насилу доехали. Погостили — обратно собираться, она меня опять к метре этой тянет. Не пойду, говорю, больше в вашу преисподнюю. Ни за что не пошла. Обратно уж верхами ехали.

Прихожу однажды в мороз, обвязанная платком. Тетя Галя улыбается, глядя на индевелые ворохи моих одежд.

— Покажи ляпачину-то, что увязалась? Что на оборванном репище. Старуха три года на Москву сердилась, а Москва и не знала. Скидавай одёжу. Ну, волосьё — что колос, — я причесываю растрепавшиеся волосы. — Не в Москве ли очужалась?

— Нет, в Ленинграде была.

— Что видела-слышала в Ленином-то граде?

— Ничего не видела, все мелькало. А слышала, что Вологду хотят столицей сделать.

— Вот и правильно, — одобрила Галина Дмитриевна и запела:


Не всё горы крутые,

Есть и ровненькие,

Не всё люди лихие,

Есть и добренькие.


Тут закипел на печке чайник, запрыгала крышка.

— Не бесися, батюшко, сейчас оберу, — тетя Галя, не торопясь, сложила чистую тряпочку вчетверо, отодвинула чайник подальше от огня и посмотрела на меня с неизменной улыбкой. — Ну, разворачивай свой пятистенок, будем чай пить. А хочешь каши?

— Не могу, тетя Галя, сейчас только от стола, — отказываюсь я, но Галина Дмитриевна не слушает, а достает чашки, аккуратными движениями режет хлеб, собрав в горсть все крошечки, из ладошки щепоткой кладет их в рот и наливает крепкого чаю. За первой чашкой следует вторая и третья, а когда она видит, что ты уже не можешь вместить ни капли, довольная, отступает.

— Ну вот, как серёдочка сыта, так и крайчики заиграют, — заключает она и начинает неторопливые рассказы о том-сем.

Тетю Галю можно слушать бесконечно, как хорошую тихую музыку. В тепле от чая разомлеваешь, глаза постепенно смыкаются, перестаешь слышать, о чем речь, голос убаюкивает, отвечать не надо — если молчишь, тетя Галя сама продолжает тихонечко о разном…

Пора идти домой, вечерние дела ждут, день короткий, совсем стемнело. Вскидываю дрему, поднимаюсь и слышу конец рассказа.

— Ты, говорят, бабушка, пристегнись, а я говорю: я пристегнусь, а ну как побежите все, если чего случится, меня и собьете. Не бойся, говорят, не побежим. А как пристегиваться, не пойму. Ты уж, милая, говорю, сама меня привяжи, как знаешь. Смотрю вниз, там все ровно что рассыпано и блестит. Что это, говорю? Дома и фонари светятся — вечер. Город внизу, говорят. Неужто вышина такая? Летела я на самолете, и ничуть не охмелило. Хоть и повидала дочку, а все равно душа изнывала. Настрадалась-наскиталась, как лягушка-путешественница. Никуда теперь не поеду от своей печки.

Я прощаюсь, унося с собой ласковый голос. Тепло и чисто на сердце, как в тети-Галиной избе.

Милые бабули, последние наши! Найдется ли, кого нам слушать в Ферапонтове лет через десять?!


(с) Е.Стрельникова



Написать отзыв
Поля, отмеченные звездочками, обязательны для заполнения !
*Имя:
E-mail:
Телефон:
*Сообщение:
 

Домашняя страница
священника Владимира Кобец

ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU

Создание сайта Веб-студия Vinchi

®©Vinchi Group